пер. с яп. Г. К. Юшкова
.– 224 с.
ПШЕНИЦА И СОЛДАТЫ
4 мая
Стоит хорошая, ясная погода. Приготовившись к походу, отправляюсь к начальнику команды подполковнику Мабути.
Когда я пришел, начальник команды писал бумаги и служебные инструкции для майора Такахаси. Отпустив майора, подполковник Мабути подробно рассказал мне об информационном отделе в Банфу и о расположении филиалов отдела на передовой линии. Затем он приказал прислуге принести пива и, открыв бутылку, налил мне со словами:
— Желаю вам успеха в вашей работе.
Подняв бокал, я смаковал белоснежную пену, как драгоценный нектар, и думал о том, что, оказывая мне столько теплого внимания, подполковник заставляет еще глубже почувствовать возложенную на меня тяжелую ответственность. Встаю «смирно» и отдаю честь, затем открываю дверь и только что собираюсь выйти, как подполковник останавливает меня.
— У вас, наверное, нет револьвера? Возьмите мой. — С этими словами он передает мне свой десятизарядный маузер.
Миновав по Северо-Сычуаньскому тракту руины разбитого, печального Чапэя , прихожу на Северный вокзал. Вдоль железнодорожного полотна стоят часовые из морской пехоты. Сажусь в моторный вагон. Народу — битком: сплошь военные, большая часть офицеры. Вагон отходит в девять часов утра. Постепенно уплывают назад шанхайские улицы. Жарко. Хотя окно и открыто, но горячий, теснящий грудь воздух несет изнурительную жару. Хочется спать, а пассажиров — как сельдей в бочке, и когда начинаешь дремать — ударяешься головой то об одного, то о другого.
В Сучжоу покупаю лимонад. В горле пересохло, и поэтому напиток кажется очень вкусным.
Китайцы продают свитки с надписями, скопированными с каменных памятников храма Ханьшаньсы . Молча они подносят их нам и, развернув, показывают, предлагая купить.
За Сучжоу, по обеим сторонам пути, далеко тянутся густые ивовые аллеи. В воде рисовых полей купается много китайчат. При приближении вагона они протягивают руки и все в один голос кричат: «Табако синдзё, табако!» Эти китайские дети выпрашивают табак для себя, так как все они курят.
По прибытии на станцию Чанчжоу видим на противоположной стороне товарный поезд, до отказа набитый китайцами. На платформах, из которых составлен этот поезд, китайцы возвращаются восвояси; на людях плоские плетеные из камыша шляпы, пестреют желтые бумажные зонтики, и среди всего этого мелькают хорошенькие «кунянь» с обрезанными косами. Японские солдаты раздают едущим в этом оригинальном поезде воду и еду.
Оказывается, это возвращающиеся в Шанхай беженцы. Они неумолчно галдят, у них угрюмые лица. Когда же к ним приближается японский солдат, они вдруг делаются приветливыми и начинают улыбаться, но стоит солдату пройти дальше, как лица китайцев принимают прежнее выражение, и они снова пускаются в свои бесконечные разговоры. Среди них снует личность с лысой головой, по-видимому распорядитель, так как этот человек все время дает какие-то указания.
За станцией Лунтань, с правой стороны пути, видны плывущие пароходы, — это река Янцзы. Среди холмов и оврагов заметно ее желтое мутное течение; одинокий миноносец режет белые пенистые волны.
С левой стороны — гора Цзыцзиньшань с устроенной на ней астрономической обсерваторией. Наконец, вдали появились тянущиеся зигзагами зубчатые городские стены Нанкина.
4:30 пополудни. Прибыли на станцию Нанкин. Справившись у часового, иду к городским воротам. В небе пролетают десять самолетов. Палящая жара. По обеим сторонам тянутся пустынные развалины, но дорога расчищена.
Дойдя до угла, наблюдаю, как приехавший в одном вагоне со мной моряк вступает в переговоры с китайчонком о покупке гуся. Гуси тут же, около вала, они кричат, вытягивая свои длинные шеи; их не меньше сотни. Когда китайчонок направился к ним, чтобы поймать одного, они подняли страшный крик и заметались в разные стороны. Мальчишке все же удалось схватить одного; он притащил птицу, держа за шею, так что ноги ее болтались в воздухе. Получив за свой товар две монеты, по пятьдесят сэн каждая, он несколько раз повторил «хао, хао!» и пустился бежать на другую сторону поля с таким довольным видом, словно ему удалось ловко провести покупателя.
Взгромоздившись на рикшу, отправляюсь дальше. Перед воротами Ицзянмынь стоит белый деревянный памятник героям, павшим во время нынешнего инцидента. Схожу с рикши и делаю поклон. На фасе памятника, на высоте немногим более десяти футов, надпись: «Вечное блаженство душам убитых и умерших от болезней воинов Императорской армии». Сбоку другая надпись гласит: «Как лучи солнца и луны рассеивают тьму, так воин разгоняет злых духов. Сёва, 13-го года , 20 января. Сооружен отрядом Мураока». Виден красивый росчерк бонзы Ундо из храма Минобудзан. Вокруг посажены цветы; легкой струйкой поднимается к небу дымок курений.
Не могу найти места расположения информационного отдела. От ворот Ицзянмынь направляюсь по единственной имеющейся здесь дороге. Прошел штаб пехотного отряда, здание военного министерства, Верховный суд, парк Кулу и целый ряд других зданий и, наконец, возле театра Дунхэ вижу на правом углу небольшую дощечку с надписью: «Информационный отдел».
Внутри нахожу майора Ёнэхана, который меня радостно приветствует:
— Добро пожаловать! Отдохните пока у нас.
При отъезде из Шанхая Саката, сотрудник одного из отделений информационного отдела, поручил мне передать некоему Мацуда, тоже служащему информационного отдела, японский меч. Мацуда оказался тут же, и я передал ему меч. Он обнажил его, взмахнул им несколько раз в воздухе и сказал:
— Этому мечу изрядно придется поработать!
В разговоре с Мацуда Гэнъичи выяснилось, что он родом из Кокура и что мы с ним, оказывается, учились в одной школе. Это меня очень обрадовало.
Узнал, что, на наше счастье, у нас уже имеются и компаньоны для поездки на передовую линию. Мне отвели комнату, и я, приняв ванну, улегся спать. Но в комнату набились москиты, и я по их воинственному кличу без труда догадываюсь, что они, кажется, намерены съесть меня живьем.
5 мая
При отъезде майор Ёнэхана снабдил меня противогазом. Он сказал: «Вы, как я вижу, не запаслись маской, а между тем в данный момент, когда противник находится в положении затравленного зверя и отбивается всеми средствами, обязательно нужно иметь при себе противогаз».
Отправляемся в восемь часов утра. Кроме меня, едут военный чиновник Такая, чин фотографического отряда информационного отдела армии Умэмото и сотрудник газеты «Синь-шэнь-бао» Мацумори. Узнаю, что Мацумори тоже вырос в Кокура и так же, как и мы, окончил там школу «Хоококу». Было и приятно, и в то же время несколько странно, что вот трое взрослых людей — Мацуда, Мацумори и я, — когда-то мальчуганами бегали по кокурской земле и теперь вновь встретились здесь, в информационном отделе, и вместе едем отсюда в одном автомобиле, но уже не для детских забав, а на передовую линию театра военных действий.
Прибыв на место переправы у Сягуаня, получаем билеты. С деревянных мостков сходим на маленькое почерневшее от масла моторное судно. Суденышко забито китайскими кули в рваной грязной одежде; от них разит чем-то специфическим. Немудрящая ладья качается во все стороны от малейшего движения пассажиров. Только мы успеваем сесть, как она отправляется.
Впервые я смотрю на мутное течение Янцзы. Цвет ее воды какой-то красноватый. Течение страшно быстрое, и волны, пенясь, с шумом разбиваются о волнорезы стоящих на якоре судов. Если смотреть только на воду, то кажется, что суда не стоят, а с большой скоростью идут против течения.
Совсем близко виднеется противоположный берег. Глядя на эти мутные воды, которые свободно можно окинуть одним взглядом, невольно удивляешься тому, что они являются той мощной рекой, которая стремительно пересекает материк на протяжении 3200 с лишним миль. Поражает и другое, также невероятное на первый взгляд обстоятельство, это то, что на расстоянии целых 1700 миль от устья Янцзыцзян так глубок, что по нему могут плавать океанские пароходы.
По фарватеру и у пристаней стоят на якоре «Такома-мару», «Хиси-мару» и другие суда, всего около десяти вымпелов. Вблизи набережной, в направлении Нанкина, видно военное судно с развевающимся на нем военно-морским флагом. На стрежне покачивается грозный силуэт миноносца.
Противоположный берег уже близко, и вскоре мы подходим к пристани. Вокзал Пукоу совершенно разрушен: повсюду видны воронки от бомб и следы разрывов. У перрона два товарных поезда полностью загружены отправляемыми на передовую линию провиантом и военными припасами. На платформах этих поездов несколько десятков грузовых и легковых автомобилей. Деловито суетятся солдаты. Тут же работают толпы китайских кули.
Тэкая-сан привел с собой десяток таких кули, и мы принимаемся за погрузку джутовых мешков. Так как места мало, то загружаем платформу, на которой уже стоят два автомобиля информационного отдела. В мешках мы везем листовки, предназначенные для разбрасывания в неприятельском тылу. Сами решаем ехать, забравшись внутрь автомобилей.
Ко времени отхода поезда собирается отряд, назначенный на передовую линию. Солдаты устраиваются всюду, где только есть свободные места, но груза очень много, и им трудно разместиться. Особенно тесно тем, которые набились в места, уже занятые грузом. Наши автомобили также со всех сторон облеплены ими. Солдаты обливаются потом, их гимнастерки совершенно мокры, должно быть, до станции они шли по раскаленной дороге. Поезд отходит в 10:50 утра.
Вместе с шофером я устроился в автомобиле марки «Терраплан», принадлежащем майору Саэки. У шофера идиллические имя и фамилия — Ханасаки Укидзоо. Фамилия Ханасаки означает «цветы цветут», а имя Укидзоо — «сердце радуется». Довольно редкое в Японии сочетание имени и фамилии.
Сидеть на мягком приятно. Вокруг автомобиля целые гроздья солдат; их опаляют жгучие солнечные лучи, они жмутся и теснятся на очень ограниченном пространстве. Стыдно перед ними за то, что едешь с удобствами, и, в знак сочувствия, хочется пригласить к себе хотя бы одного из них, но внутренность автомобиля забита массой различных вещей. Хотя и неловко, а сделать ничего нельзя. Спасаясь от солнца, солдаты поверх головных уборов повязались полотенцами и носовыми платками. Континентальное майское солнце невыносимо горячо, даже поднявшийся ветерок, вместо ожидаемой прохлады, несет изнурительный зной. Двум-трем из солдат удалось забраться под автомобиль, и они оттуда поддразнивают товарищей, хвастаясь тем, что у них «как в раю».
Вначале я думал, что с нами едут люди из разных мест Японии, но, прислушавшись, убедился в том, что, по крайней мере на нашей платформе, большая часть солдат родом из Иё и Мацуяма . Мой отец тоже из Иё, и сам я бессчетное число раз бывал в Сикоку, поэтому начинаю питать к землякам особо нежное чувство.
Поезд ползет медленно. Говорят, что до Банфу ехать еще целых двенадцать часов. Перспектива не из приятных. Чтобы убить время, начинаю внимательно рассматривать местность.
По обеим сторонам пути широко раскинулись бесконечные поля пшеницы. Изредка показываются заливные поля. Совсем не видно высоких гор, лишь время от времени попадаются холмы. Видны каналы. Но вот холмы начинают постепенно уменьшаться, исчезают заливные поля, уменьшается и количество каналов. Вместо всего этого по сторонам стелются однообразные пшеничные поля. Путь с обеих сторон охвачен зарослями ивы и акации. В местах, где заросли особенно велики, они близко подступают к полотну дороги, образуя подобие туннеля. Ехать по таким местам очень приятно. А за деревьями, по обе стороны пути, снова, насколько хватает глаз, бесконечные зеленые пшеничные поля. Кое-где на необозримой равнине виднеются брошенные селения, от которых остались лишь одни стены.
Местами встречаются огневые точки в форме башен. Птицы, неся что-то в клювах, собираются возле бойниц, то влетая внутрь, то вылетая обратно; может быть, они строят там свои гнезда. Иногда из пшеницы вдруг поднимется цапля и долго летит вслед за поездом.
На полях незаметно даже признаков человека. Иногда попадаются грубо построенные казармы караульных войск, над ними японский флаг — там помещаются японские солдаты. Эти казармы, собственно, даже и нельзя назвать домами, это просто сараи, наскоро сколоченные из досок, бревен и кованого железа. Вокруг них — укрепления из мешков, набитых землей. В каждой из этих избушек имеется кухня и ванна, устроенная из металлической бочки, или еще какое-нибудь другое приспособление, заменяющее ванну. Даже в самых захолустных местах встречаются избушки с развевающимися над ними флагами Восходящего солнца. Трудно даже представить себе всю полноту солдатских лишений!
Я провел четыре месяца на охране Ханчжоу, был в Шанхае, совершил поход на Нанкин и теперь, переправившись через Янцзы, направляюсь на передовую линию; мне хорошо знакомы тяжелые условия службы солдата в Ханчжоу, Шанхае, Нанкине, но теперь, когда я получил возможность сравнить все это с трудностями и лишениями тех, кому поручена охрана железнодорожного пути, сердце мое сжалось от боли за них.
В некоторых пунктах на верху башен стоят на страже и пристально всматриваются вдаль часовые с винтовками в руках. Их силуэты кажутся мне окруженными светлым сиянием. С поезда им машут руками, фуражками. Они отвечают. Из избушек появляются бородатые физиономии. С обеих сторон несутся приветственные крики:
— Держитесь крепко, ребята!
Поезд идет медленно, мы успеваем справиться о названии отряда и обменяться с охранниками последними новостями. С поезда предлагают сигареты. «Аригато!» — несется в ответ. В воздухе мелькают коробочки «Бат» .
Проехали. Снова, подобно зеленому морю, тянется безграничное пшеничное поле. На ум приходит мысль об отношении нашего народа к войне. Еще в Ханькоу я часто слышал о том, что будто в последнее время сильно ослабла в японском населении та подтянутость, которая наблюдалась в нем в первые дни после возникновения событий. Сперва этот факт показался мне досадным, но, поразмыслив, я пришел к убеждению, что спокойная уверенность нации — это благословенное качество великого народа. Разве не достойна уважения способность маленького островного государства — Японии — с исключительным спокойствием вести столь значительную войну! Мне было отрадно слушать побывавших в отпуске и возвращающихся с родины военных, которые рассказывали о том, что там, дома, все пребывает в полном спокойствии.
Раньше я находился в сравнительно мирных местах, но сейчас, проезжая по разоренным районам, где уже прозвучала железная поступь войны, острое негодование против людского легкомыслия с новой силой всколыхнуло мне душу. И как раз в это время, когда я глядел на убегавшие назад ивы, на пшеничные поля, на цветущие акации и, не замечая всего этого, пытался подавить в себе чувство закипавшего в душе негодования, неожиданно раздался голос Ханасаки:
— Вы только посмотрите, сколько во всем этом поэзии! Прямо как в романах Маки Ицума .
Встряхнувшись от своих мрачных дум, я с изумлением оглядываюсь на него, а мой шофер-поэт продолжает мечтать вслух:
— Ух, как хорошо! Прямо как в сказке!.. Я из Готоо, с островков в префектуре Нагасаки... Уж поверьте, я этого так не оставлю... Заберу из Готоо семей пятьдесят — шестьдесят и заложу здесь переселенческую деревню. Китай действительно необъятен. Когда смотришь на этот простор, на эту безбрежную ширь, то невольно хочется остаться здесь и обосноваться на вечные времена... Но, — прибавил он после некоторого раздумья, — моим переселенцам на первых порах будет скучновато, потому что здесь совсем нет морской рыбы.
Ханасаки очень жизнерадостен и любит поговорить. За все это время, пока мы едем из Пукоу, он успел рассказать мне много интересного. Он знает и о том, почему автомобиль майора Саэки окрашен именно в зеленый цвет, и о шанхайских кокотках, обитающих за рекой Сучжоухэ, при переезде через Гарден-бридж, и о шанхайских бандитах, захвативших в свои руки автомобильную торговлю, и о тех темных личностях, которые всегда готовы убить человека за двадцать долларов, и еще о многих других интересных вещах. Благодаря беседе с этим поэтически настроенным шофером наш утомительный двенадцатичасовой переезд прошел для меня сравнительно незаметно.
На крыше станции Дунгэчжень стоит часовой-наблюдатель: он внимательно рассматривает в бинокль виднеющиеся вдали горы. Эта предосторожность имеет свое основание, так как на линии Тяньцзинь-Пукоуской железной дороги еще до сих пор бродят остатки разбитых частей противника. По этой же причине и наш поезд надлежаще подготовлен на случай неожиданного нападения: на станции Чусянь к блиндированному вагону, идущему в голове, прицепили четыре платформы, на которых поместились солдаты охранных войск.
На станции Чусянь длиннобородый, огромного роста, волосатый, как дед-лесовик, солдат охранных частей, не выпуская изо рта сигареты, вставленной в длинную китайскую трубку, рассказывает об особом приеме вылавливания неприятельских банд, называемом мышеловкой. Мышеловка заключается в том, что японские воинские части завлекают солдат разбитой неприятельской армии, пользуясь в качестве приманки китайскими девушками.
— Очистка района от банд туго подвигалась вперед, но теперь, когда изобрели мышеловку, дело идет как по маслу, — с богатырским смехом заканчивает свой рассказ дед-лесовик.
На станции Цзяшаньсянь для солдат приготовлен чай, и они отправляются за ним с фляжками. Поезд погружается в дремоту. О том, чтобы прилечь, не приходится и думать, — все сплошь забито людьми. Ноги тех, которые сидят по краям платформы, свешиваются наружу, и в таком виде, прислонившись друг к другу, люди беспечно дремлют. Мне становится страшно, когда я смотрю на них, но, на счастье, ни один из них не свалился.
Пролетают четыре бомбовоза, отправившиеся на бомбардировку сюйчжоуского фронта. Нагруженные полным комплектом бомб, они летят тяжело и медленно. Солдаты рассказывают друг другу о том, что, освободившись от своего страшного груза, бомбовозы возвращаются обратно с очень большой скоростью.
Подходим к длинному мосту. Видно, что он отремонтирован наспех и висит на бесчисленных проволочных тросах. Мост довольно высок, внизу под ним течет мутная и шумная река. Перед мостом плакат, предупреждающий о том, что езда по мосту разрешается со скоростью, не превышающей пяти километров в час. При проходе поезда слышно, как мост трещит и скрипит, — настроение у едущих не из приятных. Узнаем, что со станции Шишаньмынь наш поезд будет делать в среднем не больше десяти километров в час.
Постепенно начинает темнеть, и цвет неба становится очень подозрительным. За станцией Линь-чжуньгуань начинается дождь, он идет с перерывами. Наконец совершенно стемнело. Учреждается световой контроль — курить запрещено. По темной равнине идет темный поезд. Если бы он шел с обычной скоростью, было бы совсем иное настроение; но в этом его движении, когда он, словно слепой, ощупью ищет дорогу, в медлительном стуке его машины, как бы каждую минуту готовой остановиться, есть что-то страшное, неприятное, жуткое. Беспечно болтавшие целый день солдаты вдруг умолкают. Сперва я думал, что они просто задремали, но вот слышу, как кто-то запел низким голосом: «С победой вернусь я домой...» И тотчас же, словно все этого только и ждали, остальные подхватили песню; голоса постепенно усиливаются, крепнут, и вот наконец зазвучало полное и согласное хоровое пение, сопровождаемое хлопаньем ладонями по коленям, ударами по мешкам с листовками, притопыванием ног.
Смотрю в окно автомобиля, и мне чудится, будто там, в ночной тишине, притаилось бесконечное море. В темноте различаю только линию горизонта, а пробегающие по временам холмы кажутся мне бесшумными морскими волнами. Кругом ни огонька.
Солдаты спели «Лагерную песню», «Весточку из Шанхая», «Патриотический марш» и, наконец, затянули «Боевой товарищ». Неожиданно ловлю себя на том, что, оказывается, и я пою вместе с ними, и... замолкаю. Сперва мне это показалось было излишней сентиментальностью, но потом мелькнула мысль: «А если даже это и сентиментальность, то почему я должен над ней смеяться и стыдиться ее? А разве не смешон самый этот мой стыд?»
Впереди, радуя глаз, вдруг замелькал электрический свет, и поезд, при постепенно усиливающемся дожде, подходит к станции Банфу. На платформе много солдат. Прибывшие вылезают, делают перекличку и скрываются в мутной сетке уже переходящего в настоящий ливень дождя.
Слышу чей-то окрик:
— Кто здесь из информационного отдела?
Оказывается, приехал Окада и ожидает здесь вместе со своим грузовиком. Снимаем с платформы несколько десятков мешков с листовками и грузим их на автомобиль. Окада сообщает, что наш груз мы должны немедленно доставить на аэродром. Гудит ливень. Поместить весь груз на одну машину не представляется возможным, поэтому наваливаем пока только часть его, и машина отправляется. Подложив шпалы, сгружаем на перрон автомобили.
Станционные часы показывают 9:40 вечера. На вокзале оживленная суета. Через некоторое время грузим на вернувшуюся машину оставшиеся мешки и отправляемся в информационный отдел армии.
Ливень все усиливается. Отдел разместился в просторном двухэтажном здании, которое еще не приведено в порядок. Нижний этаж совершенно запущен, как необитаемое помещение. Отдел помещается во втором этаже. Мне сказали, что летучки сегодня же ночью будут отправлены в авиационный отряд и разосланы во все части. Под склад для летучек отвели фанзу, в которой раньше, по всем признакам, помещалась винная лавочка. Я сразу занялся рассортировкой летучек и приведением их в порядок. Среди них есть довольно любопытные.
Через некоторое время в фанзу пришли полковник Кимура, майор Саэки и капитан Дэбучи. Полковник хвалит меня за усердие и говорит:
— Ужин готов, идите кушать. Проголодались, наверное?
Иду в штабную столовую. Невероятное количество мух, — все черно от них. После ужина возвращаюсь в фанзу и снова принимаюсь за летучки. Опять приходит полковник Кимура и говорит:
— Идите в баню. Сегодня в военной миссии по нашей просьбе специально согрели воду. Вам необходимо выкупаться: в дороге-то, верно, сильно пропотели.
Бросив работу, под сильным дождем бегу в информационный отдел и оттуда в военную миссию принимать ванну. После ванны в благодушном настроении пью предложенный мне горячий чай. Чай кажется необычайно вкусным, и я пью его с жадностью. Мне рассказывают, что здесь очень вредная вода, так как она содержит в себе железо. У тех, кто пьет здешнюю воду, образуются камни в почках. И действительно, несмотря на то что город очень невелик, в нем имеется специальный госпиталь по почечным заболеваниям. Купаясь, я заметил, что мыло не дает пены, и тогда же подумал, что в воде имеются минеральные примеси. Вероятно, это и было железо.
Поблагодарив за ванну, возвращаюсь в отдел. Идет сильнейший ливень; гремят громовые раскаты, и молния сверкает голубым светом, как огонь ацетиленовой горелки. Страшный удар грома раздается у меня над головой.
— Ну, вы молодец! Здорово сегодня поработали, выпейте-ка вот, — встречает меня в отделе майор Саэки и открывает бутылку пива.
Я доложил начальнику отдела Кимура, что завтра утром шофер Ниси Исэкичи едет к майору Такахаси и что я намерен отправиться вместе с ним. Полковник сказал мне:
— Завтра утром к нам пожалует принц Чичибу . Мне хотелось бы, чтобы вы побыли у нас некоторое время, но фронт двигается все время вперед, и если вы его не догоните сейчас, пока он еще близко, то потом это будет сделать еще труднее, поэтому лучше поезжайте. Не нужно ли вам чего-нибудь?
Полковник еще долго разговаривал со мною, принимая большое участие в моих планах на будущее. Я рассказал ему о том, что предполагаю делать, о том, что я стремлюсь на фронт и с этой целью решил завтра на автомобиле догнать майора Такахаси.
Наша беседа протекала под ужасный грохот грома, под шум ливня, при голубых всполохах молнии.
6 мая
Вчера вечером капитан Дэбучи просил меня разбудить его утром в пять часов, а вышло так, что он сам разбудил меня и еще при этом выразил сожаление, что нарушил мой крепкий сон.
На дворе прекрасная погода.
Вспоминаю, что у меня еще много работы с летучками, вскакиваю и бегу на склад. Часть летучек, которые забираю с собой на фронт, гружу в автомобиль. На мой вопрос — сумеем ли мы найти Такахаси, — шофер уверяет меня, что ему известно, где находится майор. В восемь часов утра, простившись с начальником отдела и майором Саэки, отправляюсь в путь. Дорога — сплошные рытвины и ухабы; низменные места залиты грязной водой, земля красного цвета. Эта отвратительная дорога внушает серьезные опасения. Шофер Ниси заявляет, что будем ехать, пока возможно.
Вначале небо было голубое, но вскоре опять стало пасмурно; пошел дождь. Доехав до реки Хуайхэ, видим прекрасный мост, сооруженный отрядом Мацуи. Поверх железных лодок настланы доски. Находящийся правее мост Тяньцзинь-Пукоуской железной дороги по самой середине разбит на две половины и свесился в реку. Речная вода желтого цвета. Когда мы подъехали к военному мосту, туда подбежали несколько солдат инженерных войск и предупредили, чтобы мы ехали через мост тихим ходом. Миновав мост, грязную дорогу и маленькую деревушку, от которой остались лишь одни стены, въезжаем в пшеничное поле. Через некоторое время Ниси заявляет:
— Сегодня ничего не выйдет, давайте возвращаться обратно.
Из-за дождя дорога превратилась в сплошное месиво. Колеса вертятся впустую, и автомобиль совсем не продвигается вперед. Это грозит бедой, если неприятельские солдаты случайно наткнутся на нас в таком положении; вчера мы уже видели двоих. Решили вернуться назад. Случилось то, чего мы боялись: только успели переехать через мост, как наша машина, скользнув в одну из дорожных ям, окончательно завязла в грязи. Попробовали подмостить соломой и кирпичом, но колеса буксуют, и как мы ни бьемся, машина не двигается. Наконец, Ниси снимает башмаки и лезет в лужу тут же, возле дороги.
— Ну и достается же вам, однако, — сочувственно говорю я. — Пожалуй, вам следовало бы поторопиться повыситься в чине.
— Нет, в этом тоже есть своя прелесть, — отвечает он так, словно совсем не тяготится своей работой.
Он поспешно приносит камни и солому, достает и стелет впереди колес циновку, вытаскивает домкрат и начинает поднимать машину. Помогаю ему. Около колодца, на краю дороги, стоит солдат-сапер и сочувственно смеется, доставая воду банкой из-под керосина, заменяющей ему черпак. Поблизости виден дом; поверх полуразрушенных стен его прилажена крыша. В нем ютятся саперы.
С той стороны реки через мост переезжает на нашу сторону автомобиль с тремя офицерами, но, увидев наше печальное положение, они тотчас же поворачивают назад.
Наконец наша машина с большим трудом поднята. Через мост перехожу пешком.
Вот застучал пулемет. Отряд, численностью около роты, переправился на эту сторону и собирается на дамбе. Начальник отряда, неподвижно стоя на месте, отдает приказания. Пять-шесть солдат, вероятно разведчики, примкнув к винтовкам штыки, побежали и скрылись в дождевой сетке.
Вся дамба реки Хуайхэ представляет собой позиции и изрыта окопами. По сторонам устроены блиндированные пулеметные гнезда. В разных местах дамбы поставлены в грязи белые столбики — памятники нашим солдатам, павшим в боях, и сделаны приношения из степных трав.
Река Хуайхэ в ширину имеет около двухсот метров и довольно полноводна. Ясно представляю себе, как трудна была переправа через нее.
Рядовой саперного отряда сообщил, что на той стороне, за мостом, установлено несколько десятков памятников над могилами павших в бою.
В северном направлении опять слышен треск пулемета. Только что мы переправились через мост, как у подъема автомобиль снова застрял. Перепробовали все средства, но никак не могли поднять его, даже сняли с него весь груз. В это время к нам подошел высокого роста солдат и предложил:
— Поднять, что ли?
Когда мы предупредили его, что автомобиль весь в грязи и он замажется, сапер ответил:
— Ну, вот еще! При нашей работе мы все равно всегда грязные. Подождите!
Повернувшись в сторону моста, где виднелось пять-шесть солдат, выливавших черпалками воду из лодок, он громко зовет их, и они немедленно подбегают к нам.
Раз-два! — и наш автомобиль уже наверху. На нашу благодарность они только засмеялись:
— Кто ездит по таким дорогам на автомобиле? Китайские дороги, пока не просохнут, никуда не годятся!
Так же бегом вернулись они к мосту.
Когда мы появились в информационном отделе, начальник отдела Кимура и майор Саэки посмеялись над нашей поездкой и посоветовали переждать некоторое время.
Иду в склад летучек; там их готовят к отправке; начинаю помогать. В четыре часа за ними должны приехать из авиационного и других отрядов. Дождь перестал.
Со вчерашнего дня спать пришлось сравнительно мало, поэтому, когда я, в ожидании посланных за летучками, прилег на мешки, то неожиданно заснул. Но мухи мешали спать. Их здесь невероятное количество. Вчера вечером в столовой я даже испугался. Не только внутри дома, где от их жужжания стоит немолчный гул, но и на дороге черным-черно, — все усеяно ими.
Летучки отпечатаны на бумаге белого, голубого, красного и зеленого цветов. Их более двадцати видов. Говорят, что иллюстрации нарисовал художник Асоо Ютака, который теперь в Шанхае. Я спал на летучках с изображением Ван Цинвэя. Вскоре после четырех часов за ними приехали, и я передал те, которые были уже готовы.
Большое количество листовок попадает в авиационный отряд, разбрасывающий их с воздуха. Этих листовок навалены целые горы. Укладывая их на грузовик, солдаты шутят:
— Хорошо бы иметь столько денег!
Солдаты уезжают. Закончили все в половине пятого.
Неизвестно по какой причине, может быть из-за дождя, но, кажется, принц Чичибу в Банфу не приедет.
Отправляюсь мыться. Сегодня дежурный солдат согрел воду для ванны, которая стоит во дворе, позади дома. Затем я пошел на вокзал к маркитанту купить пива. Крошечная маркитантская лавочка помещается в палатке, которую он разбил внутри полуразрушенного дома.
Там мне сказали:
— Пиво уже все продано. Каждые три дня мы получаем по сто ящиков, и его расхватывают в течение часа. Если желаете, то есть сакэ «Кин-пай», — иена семьдесят за четверть.
Купив несколько банок консервов, возвращаюсь домой. Сдачу дали банкнотами банка Чосэн. После ужина к нам приходит начальник отдела Кимура и сочувственно говорит:
— Вам, кажется, не удалось достать пива? У меня есть запас. Давайте выпьем!
В качестве закуски пользуемся консервированными ананасами. Завязалась оживленная застольная беседа. Затрагиваем массу тем; вопросы чередуются один за другим. Незаметно пролетело время, и начальник отдела ушел от нас только около двенадцати ночи.
7 мая
Китайские детишки где-то стащили большие стенные часы и, шествуя по улицам, со звоном размахивают ими. На краю дороги пять-шесть китайчат играют в кости на медные деньги. Ловкими, опытными руками они бросают три косточки. Умэмото объясняет мне: наилучшим считается, когда на кубиках выпадает 4, 5, 6; на втором месте — когда на всех косточках число очков одинаковое; самое плохое — очки 1, 2 и 3. Косточки уже стерлись, и точек почти не видно. Дети спорят, напряженно разглядывая их, и рассчитываются между собой тонкими, как жесть, стертыми медяшками.
Таких играющих в кости детишек в возрасте примерно десяти лет я много видел в Ханчжоу, Шанхае и Нанкине.
Мацумори в одиннадцать часов вылетает для получения следующей партии летучек. Пользуясь случаем, прошу его взять письма. Времени мало, и я написал лишь отцу и Рю Канкичи.
Отцу я писал: «Выезжаю на передовую линию. Прикомандирован к армии, которая примет участие в последнем и решительном наступлении на Сюйчжоу. Снова придется понюхать пороху. Но ты не беспокойся, китайцы еще не отлили для меня пули».
Канкичи отправил слова песни: «Блестящ путь каппа , идущего с готовностью на смерть».
Помню, в ночь перед высадкой десанта в заливе Ханчжоу, в которой я тоже принимал участие, я написал просто:
«Участвую в высадке на виду у противника в Н-ске».
В то время я ни за что не решился бы написать, что китайские пули бессильны против меня. Какая разница между тогдашним моим душевным настроением и теперешним, когда я еду на передовые позиции! Может быть, теперь мне и суждено умереть, но в данный момент слова о смерти и ее возможности кажутся мне какой-то излишней рисовкой. Поэтому я раздумал посылать песню Канкичи и переписал ее в свою записную книжку.
После некоторого раздумья я внес изменения и в свое письмо к отцу, так как почувствовал, что и в нем бравада излишня. Эти мои слова о китайских пулях были лишены значения, если бы их прочли после моей смерти, а пока я еще жив — они только подчеркивают мое бахвальство, даже, может быть, тщеславие. После того как я вычеркнул из письма это свое замечание о китайских пулях, мне стало как-то легче.
Каппы меня всегда очень интересовали. Я собрал все относящееся к ним и часто рисовал их. За этот мой интерес друзья даже прозвали меня Каппа.
Отправив письма, иду вместе с Такая и Умэмото прогуляться по городу. На стене, перед железнодорожными путями, намалеваны голубой масляной краской лозунги: «Все без исключения мужчины Срединной Цветущей Республики должны нести военную службу!»; «Отбывание воинской повинности состоит из действительной военной службы и нахождения в запасе»; «Все молодые люди, достигшие 18-летнего возраста, обязаны поступать на действительную военную службу, а свыше 20 лет, после медицинского осмотра, если пригодны, зачисляются в запас» — и так далее. Здесь же было помещено объявление о наборе, содержащее тринадцать пунктов и составленное в горячих патриотических выражениях.
Перейдя через железнодорожный мост, входим в район, отведенный для китайских беженцев. Стоит часовой. Он заявляет нам, что к беженцам без пропуска от Главного штаба никого не пускают. На улицах нет особенно высоких домов. Нигде не видно японских солдат. Много бродит китайцев. Магазины открыты. Царит спокойствие обычной мирной жизни, которое заставляет забывать, что здесь идет война. На воротах одного дома вывеска: «Комитет по руководству занятиями беженцев».
Через пять-шесть домов по той же улице помещается контора Торгового общества. Около нее стоит какой-то субъект, по виду полицейский, в форме, похожей на морскую, с нашивкой Торгового общества. Увидав нас, человек этот быстро и молодцевато отдает честь, как-то странно взмахнув рукавом.
Зашли в так называемый Восточно-азиатский филантропический госпиталь, разместившийся в даосском монастыре. Сначала мы подумали, что в госпитале сегодня нет приема, — в нем было тихо, не видно ни души. Войдя в левую комнату с решетчатыми окнами, увидели лежавшую на постели женщину с выпуклыми глазами, бледную и исхудавшую. Затем откуда-то появилась старуха, по-видимому сиделка. Она встретила нас льстивым хихиканьем. По ее примеру и лежавшая больная, придав своим выпуклым глазам приветливое выражение и бессильно скривив губы, также захихикала. Это совершенно особое хихиканье: где бы китаец ни встретился с японским солдатом, он всегда смеется таким образом.
В комнате противно пахнет лекарствами. Не знаю, подействовал ли на меня этот специфический запах, но я ощутил неприятное чувство тошноты и поспешил уйти из госпиталя. Во всех палатах заметны следы попыток устроить в стенах бойницы. На улице множество лотков, торгующих съестным, но ужасная грязь отбивает всякий аппетит. Из любознательности покупаю в лавочке изготовленные на пару беловатого цвета мантоо . Откусил кусочек, разжевал, но не ощутил никакого вкуса. Когда же предложил мантоо полицейскому Торгового общества, стоявшему на перекрестке, он съел его с удовольствием.
— Если взять мантоо и, разрезав вдоль, вложить в него посоленный и поджаренный картофель, а затем есть его с кашей, то эти пирожки очень вкусны. Японцы не могут есть их, если мантоо не приготовлено таким образом, — сказал мне Умэмото.
Ему лучше знать, так как он уроженец Ямато, а Ямато славится своей кашей.
В пустом доме сидит, облокотившись на стол, китаец и со скучающим видом ждет покупателей. Перед ним стоит бутылка с какой-то беловатой жидкостью. Спрашиваю, что это такое, — оказывается, водка. Китаец промышляет спиртными напитками.
Дальше нам попался большой двор, обнесенный кирпичной стеной. На воротах вывеска: «Восточный овощной рынок»; тут же, на воротах, развеваются японский и пятицветный флаги, и наклеена красная бумага с надписью: «Сегодня здесь состоится большое собрание представителей союза деревень района Банфу».
Входим. Повсюду корзины с продуктами. Продаются всевозможные овощи и яйца. Старуха-китаянка набирает в корзину лапшу, лук, бобы и разные овощи. Мы заинтересовались, сколько она заплатит за все это, и убедились, что она купила всего лишь на десять сэн. Такая-сан не мог не выразить своего удивления и сказал:
— Да, только китайцы могут жить в день на десять сэн.
Яйца продаются по десять сэн за четыре штуки. Купили немного яиц и пошли посмотреть на собрание представителей деревень, но оно еще не началось, хотя уже были поставлены столы и стулья, а помещение украшено японскими и пятицветными флагами. Общий вид этого места напоминает детский сад. Когда мы заглянули внутрь помещения, то китаец в очках, оправленных в золото, похожий на подпольного адвоката, с уже знакомым нам хихиканьем жестами предлагает войти.
Возвратившись в информационный отдел, узнаём, что начальник отдела Кимура и майор Саэки собрались куда-то поехать на автомобиле, искали Умэмото, чтобы взять его с собой. Оказывается, они намерены посетить как раз то самое собрание представителей деревень, помещение которого мы только что осматривали.
Вместе с ними снова еду на овощной рынок. Собрание вскоре начинается. В качестве переводчиков на этом собрании выступают три китайца; меня удивило, что они так хорошо знают японский язык; по-видимому, они взяты из района Нанкина. В качестве представителя японской армии с приветствием выступил офицер штаба Такахаси.
На это приветствие представитель китайской стороны ответил речью, смысл которой был таков: «Освободившись от власти гоминьдановского правительства, не знавшего предела в вымогательстве с нас непосильно высоких налогов, мы беспримерно счастливы получить возможность трудиться под покровительством армии Великой Японии, призывающей всех к мирной жизни на Востоке. Просим и в будущем не оставлять нас без вашего руководства и помощи».
Присутствующие китайцы захлопали в ладоши и замахали цветными флагами.
По окончании этого собрания было приказано раздать летучки, так как здесь собрались представители ста пятидесяти деревень.
Это те самые летучки, которые я привез с собой. Для удобства я распределил их в пачки по десять штук каждого вида. Так как они по своему содержанию были четырех различных видов, то я раздал их четверым, по одной пачке каждого вида на человека; представители же деревень должны были пройти мимо этих четырех выстроившихся в шеренгу человек и получить от них все четыре разновидности. Но эти представители оказались настолько неопытными, что, несмотря на все объяснения, никак не могли понять того, что от них требуют. Хлопот с ними уйма. Но это и естественно. Собравшиеся здесь землеробы не имеют никакого образования и крайне неразвиты. Это люди дюжего телосложения, с загорелыми дочерна лицами, изборожденными глубокими морщинами. Руки, которыми они берут летучки, безобразного вида, широкие и огромные, как листья яцудэ . Эти при встрече с японскими солдатами не хихикают, как городские китайцы. Молча получают они летучки и совсем не читают их. Во время раздачи они или по несколько раз подходят получать те, которые у них уже есть, или, потолкавшись в помещении, пытаются получить еще раз; наконец, были и такие, которые уходили, получив летучки одного какого-либо сорта и не взяв ни одной из остальных трех разновидностей. Словом, за ними нужно смотреть, как за детьми.
Но несмотря на это, прямодушие этих черных как сама земля землеробов породило во мне чувство искреннего дружелюбия к ним. Это, по всей вероятности, объясняется тем, что они очень похожи на наших японских крестьян, которых я хорошо знаю. Казалось, они должны были бы растеряться и быть окончательно раздавленными происходящими событиями, но этого совсем незаметно. По-видимому, их спасает какая-то внутренняя медлительная, но упорная сила, действию которой не могут противостоять ни политика, ни логика, ни война.
Словно состязаясь, они то и дело сморкаются через пальцы на пол, вытирая руки об одежду. Другие же учли удобства — сморкаются в... летучки. Использовав таким образом полученные листовки, они тут же бросают их на пол.
Глядя на этих землеробов с изъеденными трахомой глазами, я положительно не знал, что с ними делать, и только смеялся.
Вернувшись в отдел, узнал, что несколько чинов военной миссии едут в Н-ск. Отправляюсь вместе с ними.
Н-ск оказался недалеко, и мы скоро добрались туда.
На аэродроме этого широко раскинувшегося, заросшего молодой зеленой травой городка стоит несколько десятков военных аппаратов. Как радуют они глаз!
Рассказывают, что три дня тому назад неприятельские аэропланы сделали на Н-ск налет, сбросили изрядное количество бомб, но, к счастью, не причинили ни малейшего вреда нашим аппаратам, а ранили, и то легко, двух-трех солдат.
Решил воспользоваться случаем — попасть на аэроплан, отправляющийся для сбрасывания листовок. За содействием обратился к начальнику отдела Кимура и майору Саэки, которые обещали устроить меня. Возможно, что и удастся.
Закончив дела, возвращаемся обратно. По приезде офицеры сообщили, что сегодня под вечер наши заняли Мынчэн.
Вечером играли в го : камешки взяли от китайской игры, а доску начертили сами на бумаге. В игре приняли участие полковник Кимура, майор Саэки, Окада и еще несколько человек.
8 мая
Эту ночь спали на кроватях с туго натянутыми проволочными сетками, подостлав под себя лишь одно шерстяное одеяло. Утром многие жаловались на боль во всем теле; на спинах ясно был виден отпечатавшийся рисунок сетки.
— Если долго так спать, можно отлично закалиться, — говорит один из информаторов, Окада.
Этот Окада родом из Нагоя, и в обычное время любит побрюзжать о том, что он является поклонником Тоояма Мицуру и что-де у них в Нагоя люди умеют только считать на счетах.
Из-за сильного ветра аэропланы не вылетают, и Мацумори, задержавшийся на один день, жалуется на клопов; время от времени он почесывается и производит «поиски». Погода установилась. Дороги, говорят, подсохли, и я решаюсь ехать на фронт. Нам ничего неизвестно о местонахождении штаба Н-ского отряда и о майоре Такахаси, так как штаб все время передвигается вместе с фронтом. Майор Саэки взял карту и отправился в штаб армии узнать о местонахождении Н-ского отряда.
Относительно предстоящего сражения у Сюйчжоу говорят, что оно будет одним из самых серьезных; в нем должна быть уничтожена пятисоттысячная армия неприятеля, занимающая укрепленные позиции, которые, по слухам, Чан Кайши сооружал в течение семи лет. С севера победоносно двигается уже несколько месяцев японская армия, действующая в Северном Китае; вторая, действующая в Среднем Китае и имеющая задание отрезать пути отступления неприятелю, наступает туда же с юга.
Опуская все относящееся к боевым операциям, укажу лишь кратко на самое главное.
Три отряда наступают к северу: один идет по линии Тяньцзинь-Пукоуской железной дороги, второй — слева, через Мынчэн и Юнчэн, и третий наступает в центре.
Этот последний считают наиболее «интересным», так как надеются, что он войдет в Сюйчжоу первым. Поэтому и главные сотрудники информационного отдела, и военные корреспонденты различных газет всеми силами стараются присоединиться к этому отряду.
Майор Саэки вернулся из штаба и, развернув карту, сообщает:
— Местонахождение Н-ского штаба на вчерашний день известно, но до какого пункта он продвинется сегодня — никто не знает. Относительно дорог ничего сообщить не могут; есть ли они и проходимы ли — данных нет. Доехав до Хуайюаня, увидите этапный пункт и там спросите о дороге. Штаб вчера находился в Женьхэцзи.
Благодарим его за содействие.
Умэмото из фотографической группы заявляет, что тоже едет с нами. Садимся в автомобиль Ниси и в начале десятого отправляемся в путь. С нами идет голубой автобус издательства «Осака Асахи»; они просили нашего разрешения ехать вместе; мы, конечно, согласились. После того как мы изменили путь, по которому ехали два дня назад, дорога стала очень хороша. Придерживаясь берега реки Хуайхэ, направляемся в Хуайюань. Далеко впереди видны голубые скалистые горы. Приезжаем в Хуайюань. Узкие улицы городка забиты грузовиками. В отряде Китазоно мы ничего не добились и отправились в отряд Ода, стоявший на пятьсот метров дальше. Здесь нам тоже не дали никаких сведений об интересующем нас Н-ском отряде.
— Дорога на три ли до Суцзи вполне свободна, но как дальше — неизвестно, — говорит маленького роста поручик. — Во всяком случае, дороги повреждены; остатки гоминьдановских частей бродят вблизи дорог. В некоторых местах заложены фугасы; вчера один грузовик напоролся на такой фугас и сильно пострадал. Невзирая, однако, на все это, мы лично намерены догнать этапные части на грузовике Н-ского отряда, но как обстоит дело с дорогой теперь, можно узнать только на месте.
Выйдя, я увидел приунывшую физиономию Ниси, и, пытаясь ободрить его, говорю:
— Все же попытаемся проехать. Нельзя же возвращаться назад. Пустяки, ничего с нами не случится...
Инженерные войска ремонтируют покрытую рытвинами дорогу. Через приток Хуайхэ, речку Вохэ, они соорудили довольно хороший мост и дали ему пышное название «Мост любования луной».
Невдалеке за мостом городок Хуайюань.
У моста стоит старший унтер-офицер с красным флажком. На наши расспросы он отвечает, что местонахождение штаба неизвестно, путь же до Баоцзяцзи совершенно безопасен.
— Попробуйте догнать грузовик инженерного отряда, который недавно отправился с инструментами и материалом, — добавляет он.
Соблюдая инструкцию, осторожно переезжаем через мост и, миновав разрушенную деревушку, видим перед собой широко развернувшиеся пшеничные поля. Двигаемся по карте. Размытая дождем дорога засохла рытвинами, нас основательно трясет, и, подпрыгивая на своих сиденьях, мы ударяемся головами о верх автомобиля. Грузовика инженерных войск нигде не видно. Сначала мы были уверены, что наш путь вполне соответствует карте, но за Суцзи дороги стали пересекаться и разбегаться в разные стороны, скрываясь в пшенице. Дорога, по которой мы теперь едем, уже не похожа на настоящую дорогу, — это просто тропа, проложенная прошедшими здесь ранее воинскими частями. Решили остановиться и осмотреться.
В это время замечаем, что к нам приближаются два легковых автомобиля; они идут с той же стороны, откуда приехали и мы. В автомобилях пять офицеров, которые, по их словам, направляются в штаб. Мы очень обрадовались этому счастливому совпадению и двинулись вслед за ними. Дорога совсем исчезла. Долго плутаем по одному и тому же месту. Путь очень плох. Наконец, офицеры решили вернуться, чтобы точно выяснить, как ехать.
Нам они сказали, что нет смысла следовать за ними, и уехали. Мы остались среди необозримых полей пшеницы, развернувшихся во все стороны, насколько хватает глаз, и пытаемся при помощи карты и компаса установить свое местонахождение; но, увы, все наши усилия оказываются тщетными: нигде ничего не видно и нам не по чему ориентироваться. Никак не можем сообразить, где находимся в данный момент.
Вдруг я слышу шепот Ниси:
— Вон, кажется, китайские солдаты.
И в самом деле, в роще виднеются две-три фигуры, похожие на китайцев.
— Да это крестьяне, — успокаиваю я его.
— Однако, черт возьми, мы здорово влопались! Давайте вернемся обратно, — предлагает он мне.
— Нет, теперь уже невозможно, — возражаю я, — теперь только надо продвигаться в северном направлении, с небольшим уклоном на запад. Поедем, что ли?
Ниси не соглашается:
— Нет, нельзя, непременно напоремся на фугас.
Делать нечего, придется отдыхать. Усаживаемся среди пшеницы. Наши попутчики из голубого автобуса «Осака Асахи» жалуются на столь неожиданный оборот дела.
Невзирая на остроту нашего положения, эти безграничные пшеничные поля больше всего поражают нас. Пшеница уже созрела, но крестьяне окрестных деревень куда-то разбежались, и некому снимать жатву. Когда дует ветерок, желтая мертвая зыбь перекатывается, как волны. Незабываемое зрелище! В разных местах видны деревушки, каждая из которых представляет собой несколько сбившихся в кучку глинобитных фанз; возможно, что деревушки эти не имеют даже названия; больше ничего не видно.
Не видно даже гор. Перед глазами, подобно морю, волнуется сплошная пшеница. Местами виднеются посевы гаоляна, не превышающие одной трети метра. Вдруг раздается крик Ниси:
— Едут, едут!
Взглянув в указанном им направлении, видим вдалеке похожий на эскадру плывущих по морю судов приближающийся к нам отряд грузовиков. Когда грузовики поравнялись с нами, мы узнаем, что это отделение Ватанабэ из отряда Ода догоняет Н-скую часть. Решаем следовать за ним.
Повсюду дороги испорчены, а мосты обрушены в воду. Подъехав к одному из таких разрушенных мостов, солдаты инженерной части скатываются как горох с головного грузовика и моментально налаживают переправу. Они заваливают мелкое место канала срубленными деревьями, гаоляном и сооружают временную переправу.
Мощные военные автомобили с трудом перебираются на другую сторону, но наш автомобиль и автобус «Асахи» бессильны одолеть эту переправу. Мы толкали их сзади, тянули на веревках, но ничего не помогало.
Наконец общими усилиями с большим трудом переправились. Догнать при таких условиях штаб, конечно, нечего было и думать. По полям на жердях тянется вдаль полевой телефон установленной отрядом связи. Если следовать, все время придерживаясь этих столбов, то они непременно приведут к штабу. Сколько ни едем, всюду сплошная пшеница.
Спугиваем нескольких свиней. Среди поля бродит черный худой осел с длинными ушами. Он неожиданно останавливается и, шевеля ушами, с удивлением смотрит на проезжающий мимо отряд грузовиков. Из тени дома покинутой хозяевами деревушки выходят куры, с безучастным видом подбирая с земли корм. Много бродячих собак. Некоторые из них что-то пожирают среди поля, разрывая зубами добычу.
В деревушке, где мы остановились для небольшой передышки, не видно ни души, лишь древняя, нищенского вида старушонка одиноко сидит на круглом камне под тутовым деревом. Некоторое время она испуганно рассматривает японских солдат. Затем она с трудом поднимается и, как-то странно взмахивая руками и перегнувшись в пояснице, с причитанием плетется прочь.
— Что с ней? — спрашиваю я.
Умэмото разъясняет мне:
— Она хочет выразить нам свою благодарность за то, что, проходя, мы ничего не берем, в то время как китайские солдаты, появляясь в деревне, тащат все: и рис, и одежду, и даже девушек.
В деревне на отдыхе стоит с полсотни солдат. Это пехотный отряд; впервые мы встречаем пехотинцев в этих местах. Они, мокрые от пота, в гимнастерках, испачканных красной глиной, расположились где кому понравилось: одни — в тени фанз, другие — около дамбы.
К иве привязаны два длинноухих осла с большими вьюками на спинах.
Прапорщик пехотного отряда, Хиросэ, живо рассказывает нам о сражении под Чжанбаином. По его словам, это был первый жаркий бой после переправы через реку Хуайхэ. Действительно, из дальнейших подробностей видно, что бой был очень тяжел для наших. Утром шестого числа отряд Хитоми пошел в атаку и потерял до 100 человек убитыми и несколько сот ранеными. В довершение беды, от дождя, шедшего всю ночь, окрестности превратились в сплошное болото, и наши рвавшиеся вперед части буквально плавали в грязной жиже, забивая грязью пулеметы и винтовки, которые отказывались служить.
Часто стычки с врагом происходили внезапно, после того как наши подбирались к нему ползком вплотную и, случайно подняв голову, обнаруживали его там, где он укрывался.
Говорят, в этих грязных болотах имели место подлинно героические схватки. Рассказы прапорщика Хиросэ приводят нас в трепет. Я внимательно рассматриваю славных наших бойцов и в засохшей на их гимнастерках грязи вижу следы их самоотверженных усилий. Далее прапорщик Хиросэ рассказывает нам о еще более тяжелых боях. Начальник отряда Фудзино с семнадцатью солдатами неожиданно атаковал неприятеля и занял его позиции. Но после этого противник два раза ходил в контратаку.
— Конечно, эти атаки были отбиты, но, к сожалению, в моем взводе убито пять человек и шестнадцать ранено... — печально заканчивает прапорщик.
У голубого автобуса «Асахи» оказался поврежденным радиатор, и корреспонденты возвращаются обратно, чтобы исправить повреждение с помощью инженерных частей.
Нас обгоняет пришедший из тыла танковый отряд. Это очень грозная воинская единица. Отряд без труда преодолевает самые трудные места, в которых даже мощные грузовики оказывались бессильными.
Мы с большими затруднениями продвигаемся вперед. В пути нам попадаются отдельные солдаты и целые отряды. Солнце заходит, повиснув красным диском над пшеничными полями. Теперь мы со всех сторон окружены наступающими отрядами. Впереди слышится грохот орудий. Проезжаем еще немного вперед. Мне казалось, что мы уже слишком приблизились к передовым позициям, и как раз в это время из лежащей справа деревушки появляются два офицера верхом. Размахивая нагайками, они подлетают к нам и, загородив путь, приказывают остановиться, так как двигаться вперед опасно. По-видимому, мы незаметно въехали на линию фронта.
Выхожу из автомобиля. Справа, очень близко, слышна сильная ружейная стрельба. Над рощей, лежащей прямо перед нами, поднимаются к небу клубы белого дыма. Со звуком, похожим на звук гигантской флейты, проносятся снаряды. Слышатся сильные разрывы аэропланных бомб.
Справившись, узнаю, что штаб должен находиться в деревушке, откуда только что появились офицеры. Обрадованный, иду прямо туда.
Отряд связи бегом тянет телефонную линию. Это очень тяжелая работа. Солдат, несущий на спине катушку с проводом, задыхается от бега.
Пройдя по пшеничному полю, вхожу в деревню. Вижу, штаб только что прибыл. Лошади привязаны к деревьям; солдаты снимают вьюки, поят лошадей.
Деревушка состоит всего из десятка низеньких глинобитных фанз. После узнал, что деревушка эта называется Тайцзя.
В поисках майора Такахаси заворачиваю за угол грязной фанзы, покрытой соломой, и здесь неожиданно наталкиваюсь на пожилого офицера, сидящего на грубо сколоченном стуле. Спохватившись, бросаю взгляд на погоны и, решив, что это начальник отряда, отдаю честь.
Несмотря на все свои старания, не могу найти майора Такахаси.
Уже смеркается; бой впереди, в роще, все разгорается. Пулеметы стучат без умолку. В деревушке собрались корреспонденты всех издательств. Спрашивают, не прибыли ли их автомобили. Я рассказываю им о состоянии дороги, которая едва ли позволит автомобилям прибыть сюда.
— Да, автомобиля Н. тоже еще нет. В общем, по-видимому, ваш автомобиль информационного отдела прибыл первым, — сказал один из них.
За деревней, посреди поля, поставлены две жерди, длиною около пяти метров каждая; к ним прикреплены треугольные красные флажки. На концы жердей положен шнур, к которому на известной дистанции друг от друга привязаны два каких-то свертка. Самолет беспрерывно кружится над этим местом. Возле жердей находятся солдаты отделения воздушной связи. Среди поля разостлано полотнище с названием отряда. Самолет, сделав два-три круга, постепенно снижается и, выключив мотор, приближается к месту, где поставлены жерди. С него спускается веревка, к концу которой прикреплена гиря; при помощи этой веревки, рывком, выуживаются с жердей свертки вместе с соединяющим их шнуром и втягиваются на самолет.
Этот способ кажется мне весьма остроумным. Самолет прилетает из НН. Связь между полевым штабом и отрядами, находящимися на передовых позициях, всегда поддерживается путем сбрасывания корреспонденции с самолетов и путем выуживания ее на самолеты.
Продолжаю поиски майора Такахаси и наконец вижу его верхом на коне; он едет через пшеничное поле в мою сторону из рощи, откуда доносятся выстрелы; мне прежде всего бросаются в глаза повязка информационного отдела и отросшая борода майора. Приблизившись ко мне, изумленный майор приветствует:
— А, добро пожаловать! — Он слезает с лошади и добавляет: — Хорошо, что приехали. Дорога скверная, и даже автомобиля Н. еще нет. Я в конце концов решил махнуть рукой, решил, что все равно бесполезно ждать вас.
Лицо майора сильно загорело.
Он ведет меня и представляет командиру Н-ского отряда, офицерам штаба, адъютантам и остальным офицерам. Подпоручик Коидзуми из интендантства предоставляет нам одну фанзу, сказав при этом:
— Хотя здесь и очень тесно, но придется потерпеть. Провизию получите вон там; я уже распорядился.
Отправляюсь на распределительный пункт получать провизию. Там мне выдали для меня, Умэмото и Ниси на четыре дня: 7,2 сё рису, мелко нарезанной сушеной редьки, сушеных грибов и маринованных слив.
Поблизости есть канал с грязной водой, и мы, промыв в походных котелках рис, приступаем к приготовлению пищи. Солдаты свой рис промывают в этом же канале и набирают из него воду для лошадей. С момента высадки в заливе Ханчжоу я выполнял обязанности командира части и обычно питался пищей, приготовленной солдатами, а потому мне самому не приходилось промывать рис и заливать его требуемым количеством воды. Но теперь (прямо удивительно!), зная лишь теоретически приемы варки риса, я оказываюсь прямо мастером этого дела по сравнению с Умэмото и Ниси, которые еще неопытны и ничего не понимают. В конце концов обязанность приготовления пищи они возложили на меня, сказав при этом:
— Господин солдат, вверяем вам нашу кухню.
Я слишком самоуверенно залил рис водой; а потом забеспокоился, что рис получится невкусным.
Было запрещено разводить огонь вечером, чтобы не привлекать внимания противника; поэтому солдаты торопятся закончить все до наступления сумерек и в разных местах устраивают очаги из дерева и земли.
Подвесив на тонких жердях котелки, они разводят под ними огонь, пользуясь для этого гаоляновой соломой.
Съедаем провизию, взятую из Банфу, а заново сваренный рис решаем оставить на завтра. Нельзя сказать, чтобы наш рис был очень вкусен, но не за что было и хаять его приготовление. Во всяком случае, если бы я испортил рис, я потерял бы почетное звание солдата.
Пришел майор Такахаси и сообщил мне:
— Время отправления неизвестно, так как это зависит от положения дел на фронте. Но вы, наверное, сильно устали, ложитесь-ка спать.
В фанзах грязно, как в свинарниках. Штаб работает в низенькой фанзе при свечах, разостлав карты. Солдаты, разыскав циновки и гаоляновую солому, строят шалаши или же стелют себе постели прямо на земле. Создается подобие лагеря.
Неприятель, по-видимому, очень упорен, — пулеметная трескотня не прекращается ни на минуту.
На затуманившемся небосклоне поднимается окруженный венцом лунный серп. В болоте непрерывно квакают лягушки. Здесь, в бою, это кваканье навевает какую-то непонятную грусть.
Больше всего нас измучили ослы. В их голосах одновременно звучит и хрюканье свиньи, и ржание лошади, и мычание коровы, и, наконец, даже крик петуха, и ко всему этому примешивается еще что-то, живо напоминающее скрип ржавого колодезного журавля. Ослиный голос невозможно описать словами. Ослы умудряются кричать не только глоткой и зевом, но носом, ушами и, наконец, даже животом. Кричат они старательно и так горестно, что не знаешь, куда деваться от их крика. Нельзя слушать их без смеха. При отряде много вьючных ослов, и все они кричат по очереди. В головах у нас были привязаны три осла, которые без малейшего стеснения проорали всю ночь.
Пытаюсь лечь спать в фанзе, постлав поверх соломы циновку, но там оказывается бесчисленное множество блох. В конце концов я почти всю ночь не смыкаю глаз то из-за блох, то из-за ослиного крика. Не в силах дольше терпеть пытки, выхожу наружу.
В поле от луны совсем светло. Солдаты, утомившиеся за день, спят мертвым сном в своих наскоро сооруженных гнездах. Слышится храп и скрипение зубов.
Ослы кричат своими отвратительными голосами.
В штабе еще, кажется, не спят: сквозь закрытое соломой окно пробивается свет свечи. Скрипит, нагоняя тоску, беспроволочный телеграф; его звук похож на доносящийся издалека однообразный скрип весла. Все так же по-прежнему, не умолкая, трещат ружейные выстрелы, квакают лягушки. Рождаясь в бледном, подернутом дымкой лунном свете, звуки эти навевают грусть, наполняют душу чувством одиночества.
Оглядываюсь в сторону топчущихся на привязи коней и вижу на окраине деревушки, под деревом, черный силуэт часового. Вот блеснул его штык...
С неожиданной яркостью вспоминаются вдруг далекие родные места.
